Кэти-Скарлетт О'Хара Гамильтон Кеннеди Батлер (англ. Katie Scarlett O'Hara)

    Однажды вечером Джон прочел страницу, которая должна была, в конечном итоге, появиться где-то в середине книги, после пожара и временного отъезда из города, когда персонаж из провинции говорит главной героине: "Вы знаете жителей Атланты не хуже меня. Они накрепко прикипели сердцем к своему городу, не меньше, чем чарльстонцы к Чарльстону, и никаким янки, никаким пожаром не оторвать их от Атланты. Они упрямы как мулы во всем, что касается Атланты. Правду сказать, непонятно - почему. Мне этот город всегда казался этаким напористым, нагловатым выскочкой..." И героиня Маргарет про себя соглашается: "Да, это был напористый, нагловатый выскочка-город, и этим он импонировал ей".
    Такова была начальная простая тема женщины и города, которую Маргарет положила в основу своего длинного романа. У этой героини, однако, были человеческие потребности и страсти; Маргарет создавала, одновременно, любовный роман и художественное изображение истории. Ей удалось с поразительным успехом выделить романтическую линию сюжета, если можно применить это понятие к прямолинейной и откровенной передаче Маргарет отношений с мужчинами ее эгоистической героини. Как видно из писем, которые она посылала первокурсницей из Смитовского колледжа, Маргарет знала, что существует практическая сторона в любви и замужестве. Постукивая клавишами портативного "Ремингтона", она использовала эти знания, чтобы поддерживать любовную линию в своем произведении на уровне, до которого такой материал еще не поднимался в романах о Гражданской войне, разве что в книге Джеймса Бойда. То был выход на уровень реалистически изображенных мук ревности и страстей. С точки зрения психологического проникновения, эта сторона повествования производила такое сильное впечатление на тех, кто был готов воспринять ее, что можно было сказать - основной темой романа были взаимоотношения мужчины и женщины. Так думал Стивенс Митчелл; после публикации книги он сказал: "Тема ее - многие женщины находят хороших мужчин, но осознают это, когда уже слишком поздно".
    Стивенс наблюдал за тем, что читает сестра, и заметил, как она жадно поглощала многотомный медицинский отчет о Гражданской войне. Сам он начал развивать особый подход к истории, изучая экономический аспект войны; он поднял малоизвестные материалы, проследив, куда ушел золотой запас конфедератов и на счета каких Северных и иностранных банков перетекли прибыли от блокады Юга. Он написал очерк о товарных операциях конфедератов периода Гражданской войны для "Бюллетеня" Исторического общества Атланты, образовавшегося в 1927 году. Маргарет внимательно прочла рукопись Стивенса, так как ей не удалось найти в общеизвестных исторических материалах то, что она хотела знать об обогащении спекулянтов на Севере и Юге. Она ввела в свой рассказ нить экономического обоснования; мать рассказывала ей: туда, где стояли вдоль дороги охранные посты Шермана, пробрались некоторые обитатели и снова подняли головы, другие - все больше опускались и, в конечном итоге, превратились в отребье. Дело тут было, безусловно, в характере, но это был и вопрос денег: откуда они брались, у кого они были и на что тратились?
    Стивенс уже знал тогда, что в произведении его сестры будет что-то, связанное с историей медицины и что-то, имеющее отношение к экономике,- две темы, которые погруженный в батальные сцены роман о Гражданской войне пока не смог осветить. Он думал также, что в этом объемном творении, каковы бы ни были его художественные достоинства, будет нечто такое, что он называл философией автора, потому, что у Маргарет была своя точка зрения на вещи и на людей. Как близкий ей человек, иногда почти телепатически, Стивенс понимал, как Маргарет располагала материал в уме, и отмечал: "Ее философия была основана на индивидуальных случаях. Такая система есть в юриспруденции, здесь вы исходите не из правил и не из текста, а изучаете отдельные случаи, которые уже прошли судебное разбирательство и приговоры по ним были вынесены; вы исследуете, как они разбирались и, наконец, изучив много случаев и обсудив их со своими сверстниками-студентами, уже можете сами вывести правила. Философия Маргарет была философией "случая". Она не пыталась втиснуть людей в систему. Она изучала людей, и отсюда выводилось правило. Она, в свое время, мечтала о поприще врача-психиатра. Маргарет говорила, что практикует как психиатр на друзьях и знакомых. Создавая своих героев, она исходила из собственных наблюдений над поведением людей - но ни в коем случае не из какого-то предвзятого представления о том, как они должны себя вести. Она изображала их такими, какими они были."

Маргарет Митчелл и ее роман РОЖДЕНИЕ РОМАНА

Она сидела за длинным столом для рукоделия на тонких ножках, в нише гостиной под двумя узкими высокими окнами. На столе стояла портативная машинка "Ремингтон". Слева от нее - кипа желтой бумаги, справа - все растущая груда отпечатанных страниц. Иногда Маргарет печатала с раннего утра до возвращения Джона, а затем опять - после обеда до одиннадцати-двенадцати. Случалось, Маргарет вообще ничего не писала. Порой дни, не загруженные литературной работой, скапливались в недели, а то и месяц пролетал, не добавив к кипе ни единой печатной страницы. У Маргарет не было представления о конечных сроках. Но у нее было нечто другое - сюжет, настолько созревший в воображении, что она могла переложить на бумагу любую главу в любое время. Она писала иногда из начала, иногда из середины, иногда с конца. По правде говоря, первая глава, которую она написала, была последней в книге. Такой способ начинать был результатом привычки, выработанной в "Санди мэгэзин". Маргарет любила эффектно заканчивать написанное, и иногда бралась сначала за конец, и печатала его, не успев сочинить начало статьи. Она говорила, это дает ей толчок; то была одна из рабочих привычек с оттенком какого-то ритуала, к которым часто прибегают писатели, чтобы получить импульс. Но в случае с романом Маргарет получилось так, что последняя глава оказалась отделенной от первой почти пятьюстами тысячами слов. Действительно, было от чего отталкиваться. Когда Маргарет спрашивали, она признавала, что "кое-что пишет"; это кое-что могло быть поваренной книгой или путеводителем по Атланте, настолько неопределенные сведения она давала. Несколько близких друзей дознались, что она пишет художественное произведение, но так и не выяснили, о чем.
    Новая, сыгравшая важную роль в жизни Маргарет подруга, появилась приблизительно в то время, когда она начала работать над книгой, отложила в сторону костыли и опять стала выходить. Это была молодая женщина по имени Лоис Дуайт Коул, она окончила Смитовский колледж уже после Маргарет и приехала в Атланту, чтобы руководить работой торгового отдела компании "Макмиллан". (…)
    Молодые женщины обнаружили, что у них есть общие интересы - из которых бридж был самым незначительным - и мисс Коул вскоре начала заглядывать в Каморку на чай раз или два в неделю. Здесь она видела стол для рукоделия, портативную машинку и горы бумаги. Иногда она заставала Маргарет за работой в шортах и блузке, иногда в широких брюках, а порой в домашнем халате, но всегда ее костюм дополнялся козырьком. И всегда, если Маргарет писала, когда к ней приходили с визитом, она вставала от стола и прикрывала машинку и рукопись банным полотенцем, на которое потом бросала козырек. Лоис Коул была в числе тех, кого Маргарет удостоила сообщением, что задумала художественное произведение, и однажды мисс Коул спросила: "Как продвигается великий американский роман?" "Меня от него тошнит,- ответила Маргарет.- Сама не знаю, зачем вожусь с ним, просто некуда девать время". Лоис Коул заметила: "Макмиллан" очень хотелось бы взглянуть на него. Когда он будет закончен?" - "В таком случае, он никогда не будет закончен,- ответила Маргарет.- И никто на него смотреть не будет".
    Шло время, и кое-кому из друзей удалось узнать еще одну деталь, связанную с произведением на столике для рукоделия: оно имело какое-то отношение к Гражданской войне. Об этом стало известно, когда Маргарет опять смогла посещать цокольный этаж публичной библиотеки Атланты, где переплетенные тома старых газет лежали на пыльных столах, придвинутых к стенам. Маргарет жаловалась, что тома эти были настолько тяжелыми, что она не могла держать или перелистывать их; она могла читать их только одним способом - лежа на полу и водрузив их на живот. "Я надрываю себе живот,- жаловалась Маргарет,- только для того, чтобы прочесть газеты, которые выходили в этом городе в 1850-1860 годах".
    Она часами просиживала в библиотеке, и результат не замедлил сказаться: кипа отпечатанных страниц в гостиной значительно выросла. Она писала свое произведение по главам, работая то над одной, то над другой, независимо от их последовательности в романе. Завершив главу, она укладывала ее в огромный манильский конверт (плотный коричневатый конверт, сделанный из "манильской бумаги", первоначально эта бумага изготовлялась из манильской конопли - прим. пер.), который прибавляла к постепенно растущей стопке на полу возле столика для рукоделия. Иногда она делала пометки об исправлении на конвертах или писала новые абзацы на листочках бумаги и подкладывала их к основному тексту. Когда окончился 1927 год и начался 1928, груда конвертов выросла почти в стол высотой, и Маргарет отодвинула ее к стене и начала новую. К концу 1928 года на одной куче конвертов уже вполне можно было усесться - что и делали некоторые посетители. Самые старые конверты покрылись к этому времени пылью и грязью. Однако, Маргарет точно знала, где найти любую страницу или абзац; и когда ей нужно было поработать над каким-то определенным отрывком, она просто доставала его с отведенного ему места, как будто извлекала с помощью подробной картотеки, хранящейся в уме. Какое-то время она подкладывала два-три конверта под шатающуюся ножку тахты. На других она набрасывала сведения, которые не имели ничего общего с текущей работой; она использовала наполненные рукописями конверты как бумагу для записи телефонов, рецептов, списка бакалейных покупок и приглашений на обед.
    Большинство друзей Маргарет стали относиться к работе за столиком для рукоделия как к милому чудачеству. Но немногие близкие люди, зная ясность ума Маргарет и живость ее фантазии, чувствовали, что такая замечательная личность способна произвести на свет, в той или иной форме, нечто замечательное. (…)
    Она так и не говорила друзьям, чем занимается; ее ценителем был Джон Марш. По вечерам, когда скапливалась дневная порция, он прочитывал ее. Поскольку отрывок, написанный в тот день Маргарет, мог относиться к любому месту в романе, Джон, должно быть, воспринимал его как билетер в кинотеатре, который может оценить фильм в любом порядке, кроме хронологического. Но он знал тему: Маргарет впоследствии определила ее как "выживание". Джон знал также, что героиня Маргарет - девушка, напоминающая своим именем Пэнси О' Хара предыдущую героиню Пэнси Гамильтон,- должна была пережить войну и преуспеть, как пережила ее Атланта и процветала.

Маргарет Митчелл и ее роман
"Унесенные ветром"

    "Этот роман имеет больше оснований, чем какой-либо другой американский роман, встать в ряды великих творений наравне с зарубежными, созданными Толстым, Харди, Диккенсом…"
    "В изображении огромной по диапазону и сложности общественной жизни периода войны "Унесенные ветром" близки "Войне и миру" Толстого…
   "История, рассказанная с такой страстью и искренностью, освещенная изнутри таким пониманием, сплетенная из исторического материала и ограниченного рамками воображения, бесконечно интересна…"
   "Значительно число читателей данной книги, но не она сама…"

    Так писала о романе "Унесенные ветром" американская пресса. Споры о том, серьезное ли это произведение, дамский ли роман, "поднявшийся до настоящей литературы", или "бульварное чтиво" для домохозяек - не умолкают до сих пор, по крайней мере, в России. Для кого-то тот факт, что книга написана женщиной, расставляет все точки над "и", потому что - по распространенному мнению, - женщина не может подняться над своими эмоциями и создать что-то стоящее в литературе, как и вообще в искусстве. Другие восхищаются романом, относя его уже к произведениям классической литературы (как-никак, роман был написан почти 70 лет назад).
    Сама Маргарет Митчелл для многих тоже стала загадкой. "Никому неизвестная домашняя хозяйка написала книгу, о которой спорили знатоки, возможно ли ее написать, и сошлись, что невозможно", - так описана в предисловии к первому изданию романа на русском языке реакция маститых литераторов США на популярность автора"Унесенных ветром".
    В любом случае, очевидны несомненная литературная одаренность автора, великолепное владение пером, острота и точность в описании исторических событий и яркие, живые образы героев романа. Все это ставит Маргарет Митчелл в один ряд с выдающимися писателями мировой литературы.

    Мы мало знаем о ней. Родилась в 1900 году в Атланте, в обеспеченной и респектабельной семье. По окончании Вашингтонской школы и одного курса колледжа Смита, она какое-то время вела беспечную светскую жизнь, пережила неудачное замужество, работала в городской газете, где проявила себя как талантливая и энергичная журналистка. Затем вышла во второй раз замуж и оставила газету, считая, "что замужняя женщина должна быть прежде всего женой" (не следует забывать, что в то время замужние женщины, как правило, не работали, если мужья могли обеспечить доход семьи).
    С раннего возраста Маргарет Митчелл увлекалась литературой. Она много читала, исписывала целые тетради своими заметками и сюжетами будущих произведений, сочиняла рассказы, пьесы для импровизированного домашнего театра, пробовала себя и в эпическом жанре. Поэтому неудивительно, что став домохозяйкой, она не оставила свои литературные занятия.
    История создания романа "Унесенные ветром" и его издания любопытна и необычна. Мы предлагаем вашему вниманию отрывки из переведенной на русский язык книги Финиса Фарра "Маргарет Митчелл и ее "Унесенные ветром". Это - как утверждается в аннотации - первая и наиболее достоверная биография писательницы, написанная на основе семейных архивов, воспоминаний друзей.

    Хотя она обладала талантом и внутренней дисциплиной в большей степени, чем многие другие писатели, Маргарет, подобно самым слабым из них была склонна недооценивать время, необходимое для доработки, 10 сентября она писала Лоис Коул, что доработка будет, вероятно, окончена в начале осени. Мисс Коул была полна энтузиазма, но, возможно, в глубине души сомневалась в этом. Нужно было еще многое уладить; например, как и для всех великих романов, для Маргарет имена имели особое значение; в основном, это были "просто имена, присущие героям", как она выражалась, но некоторые из них не звучали как следовало. Она изменила аристократическую девичью фамилию Эллин О'Хара с Д'Антиньяк на Робийяр - исправила по наитию. Она работала над данным второй героине именем Мелани, примеряла вместо него имя Пермелиа; оно не подходило, звучало слегка комично. Она попробовала "Мелизанда". Это было получше, но слишком роскошное, царственное. Затем напряжение спало: ну конечно, Мелани было в самый раз. Пусть останется, с ударением на первом слоге. Теперь она стала биться над проблемой имени первой героини. Пэнси О'Хара звучало хорошо, и в "Макмиллан" оно нравилось. Но что-то в нем было не то. Она попробовала "Сторм": Сторм О'Хара. Неплохо, но у него был ореол условной литературщины. А Робин? Хорошо, но отдает сорванцом, а здесь не о сорванце речь. Келлс? Ирландское, но незнакомое. Может Энджел? Те же претензии, что и к Сторм. Маргарет оставила эту проблему где-то "на задворках сознания" и однажды, в конце сентября, взяла карандаш и сделала свою героиню Скарлетт. Это имя стало одним из самых удивительных и незабываемых в художественной литературе. Единодушная реакция в издательстве "Макмиллан" выразилась так:   "Трижды Ура Скарлетт О'Хара!". (…)
    Имена героев были не единственной проблемой такого рода: Маргарет все еще не могла найти название книги. Хотя издатели приняли название "Другой день", она продолжала предлагать варианты. Среди них были такие:
        "Неси тяжелый груз";
        "Жернова";
        "За борт";
        "Ай-яй-яй! Черная овца";
        "Немыслимая слепота";
        "Не в нашем созвездии";
        "Трубы пропели точно".
    Последнее название было взято из стихотворения о Гражданской войне: "Наши трубы пропели точно, ночной туман опустился. Звезды-часовые вышли сторожить на небо, а тысячи полегли в изнеможении на землю: уставшие - уснуть, а раненые - умереть". Это было, по-своему, неплохо, но Маргарет не была уверена, что "Трубы пропели точно" было то, что нужно. Тем не менее, она не оставляла надежды найти ответ в какой-нибудь другой цитате и подсознательно оставалась все время начеку. Стивенс предложил свою помощь, рассмешив Маргарет,- "Пикколо в сумерках", хотя она заметила, что лучше уж предложенное им "Дома среди развалин". Поиски окончились в последнюю неделю октября, когда Маргарет взяла антологию английской поэзии и взглянула на любимое стихотворение Эрнста Доусона "Non sum qualis Eram Bonae sub regno Cynarae". Свое название Доусон позаимствовал из оды Горация, в переводе оно означает "Я не тот, кем был в дни добрые, Цинара". Оно было наилучшим творением романтика, чья короткая и, в основном, неудачная жизнь, окончилась в 1900 году смертью от туберкулеза. С тех пор поколения молодых людей испытывали леденящее чувство, когда впервые читали начальные строки Доусона:
    "Прошлой ночью, ах, минувшей ночью, меж губ ее и моих твоя упала тень, Цинара!…" И завершение каждой строфы: "Я верен был тебе, Цинара! на свой лишь лад". Но теперь внимание Маргарет привлекли строки: "Я многое позабыл, Цинара, унесенные ветром, разлетелись розы, закружились в буйном хороводе..."
    "Унесенные ветром" - вот слова, что она так долго искала. Они вошли в число тех названий, которые каким-то волшебным образом преображают книгу. Хотя Маргарет не стала тут же подробно анализировать ее, фраза Доусона была идеальным названием по многим причинам. Прежде всего, она хорошо звучала: здесь перекликались "gone" и "wind" и первые звуки второго и последнего слов; "with" и "wind" добавляли удачно рифмующееся созвучие короткого "i". Первое слово начиналось с задненебной согласной, что обеспечивало основательный фундамент, на котором можно было легко произнести всю фразу. И смысл этой фразы постоянно проскальзывал в книге; стоило прочесть лишь страницу, как в сознании начали возникать его отголоски: эти люди исчезли, их унес ветер.
     

Перед тем как приступить к редактированию и изданию, Маргарет хотела знать мнение своего брата и отца. Первым прочел рукопись Стивенс с точки зрения своих профессиональных знаний в экономической истории Юга. Он нашел, что сестра исторически достоверна в трактовке торговли и финансов и добавил: "Это очень компетентное произведение. Я горжусь им". От Митчелла Митчелл этого было достаточно. Их отец выразился более эмоционально: он казал, что роман - гениальное произведение. Его беспокоило только, что потомки семейств, разбогатевших в эпоху Реконструкции, могут оскорбиться. Он просто стонал, когда читал как охарактеризовала Маргарет одно из семейств в своей книге, и сказал, что в Атланте есть клан, члены которого публично возмутятся таким изображением. Но Маргарет и Стивенс считали, что ничего подобного не случится, и они оказались правы. Что касается истории вообще, мистер Митчелл отметил необычайную точность Маргарет.
    Но это не удовлетворило автора; она страшилась быть пойманной на исторической ошибке, больше чем боялась критики сюжета и стиля. Ничего не оставалось делать как только опять идти в библиотеку Атланты и проверять с точки зрения места и времени бесчисленные данные в романе, которые могли быть исторически подтверждены. Маргарет уверяла, что после проверки в библиотеке она могла процитировать по меньшей мере четыре авторитетных источника в связи с каждым невымышленным событием в книге. Это кажется чрезмерным; ей не нужно было преувеличивать, описывая, к примеру, свою кропотливую работу в связи с военными событиями. Пока она не свалилась от изнеможения, Маргарет составила почасовой график каждого события, происходившего в Атланте и ее окрестностях в последние двадцать четыре часа кампании Шермана. В самом деле, она соорудила, по меньшей мере, каркас книги, которая могла быть названа "День, когда пала Атланта", но это нужно было лишь на тот случай, если кому-нибудь вздумается усомниться в ее точности - никто и не подумал. Насколько можно судить, в романе нет ни малейшего искажения фактов. Это служит свидетельством ее честности и учености, но для среднего читателя небольшие ошибки в исторической части повествования не имели бы значения. Характеры и драма делали книгу притягательной для всех.
    Хотя она обладала талантом и внутренней дисциплиной в большей степени, чем многие другие писатели, Маргарет, подобно самым слабым из них была склонна недооценивать время, необходимое для доработки, 10 сентября она писала Лоис Коул, что доработка будет, вероятно, окончена в начале осени. Мисс Коул была полна энтузиазма, но, возможно, в глубине души сомневалась в этом. Нужно было еще многое уладить; например, как и для всех великих романов, для Маргарет имена имели особое значение; в основном, это были "просто имена, присущие героям", как она выражалась, но некоторые из них не звучали как следовало. Она изменила аристократическую девичью фамилию Эллин О'Хара с Д'Антиньяк на Робийяр - исправила по наитию. Она работала над данным второй героине именем Мелани, примеряла вместо него имя Пермелиа; оно не подходило, звучало слегка комично. Она попробовала "Мелизанда". Это было получше, но слишком роскошное, царственное. Затем напряжение спало: ну конечно, Мелани было в самый раз. Пусть останется, с ударением на первом слоге. Теперь она стала биться над проблемой имени первой героини. Пэнси О'Хара звучало хорошо, и в "Макмиллан" оно нравилось. Но что-то в нем было не то. Она попробовала "Сторм": Сторм О'Хара. Неплохо, но у него был ореол условной литературщины. А Робин? Хорошо, но отдает сорванцом, а здесь не о сорванце речь. Келлс? Ирландское, но незнакомое. Может Энджел? Те же претензии, что и к Сторм. Маргарет оставила эту проблему где-то "на задворках сознания" и однажды, в конце сентября, взяла карандаш и сделала свою героиню Скарлетт. Это имя стало одним из самых удивительных и незабываемых в художественной литературе. Единодушная реакция в издательстве "Макмиллан" выразилась так:   "Трижды Ура Скарлетт О'Хара!". (…)
    Имена героев были не единственной проблемой такого рода: Маргарет все еще не могла найти название книги. Хотя издатели приняли название "Другой день", она продолжала предлагать варианты. Среди них были такие:
        "Неси тяжелый груз";
        "Жернова";
        "За борт";
        "Ай-яй-яй! Черная овца";
        "Немыслимая слепота";
        "Не в нашем созвездии";
        "Трубы пропели точно".
    Последнее название было взято из стихотворения о Гражданской войне: "Наши трубы пропели точно, ночной туман опустился. Звезды-часовые вышли сторожить на небо, а тысячи полегли в изнеможении на землю: уставшие - уснуть, а раненые - умереть". Это было, по-своему, неплохо, но Маргарет не была уверена, что "Трубы пропели точно" было то, что нужно. Тем не менее, она не оставляла надежды найти ответ в какой-нибудь другой цитате и подсознательно оставалась все время начеку. Стивенс предложил свою помощь, рассмешив Маргарет,- "Пикколо в сумерках", хотя она заметила, что лучше уж предложенное им "Дома среди развалин". Поиски окончились в последнюю неделю октября, когда Маргарет взяла антологию английской поэзии и взглянула на любимое стихотворение Эрнста Доусона "Non sum qualis Eram Bonae sub regno Cynarae". Свое название Доусон позаимствовал из оды Горация, в переводе оно означает "Я не тот, кем был в дни добрые, Цинара". Оно было наилучшим творением романтика, чья короткая и, в основном, неудачная жизнь, окончилась в 1900 году смертью от туберкулеза. С тех пор поколения молодых людей испытывали леденящее чувство, когда впервые читали начальные строки Доусона:
    "Прошлой ночью, ах, минувшей ночью, меж губ ее и моих твоя упала тень, Цинара!…" И завершение каждой строфы: "Я верен был тебе, Цинара! на свой лишь лад". Но теперь внимание Маргарет привлекли строки: "Я многое позабыл, Цинара, унесенные ветром, разлетелись розы, закружились в буйном хороводе..."
    "Унесенные ветром" - вот слова, что она так долго искала. Они вошли в число тех названий, которые каким-то волшебным образом преображают книгу. Хотя Маргарет не стала тут же подробно анализировать ее, фраза Доусона была идеальным названием по многим причинам. Прежде всего, она хорошо звучала: здесь перекликались "gone" и "wind" и первые звуки второго и последнего слов; "with" и "wind" добавляли удачно рифмующееся созвучие короткого "i". Первое слово начиналось с задненебной согласной, что обеспечивало основательный фундамент, на котором можно было легко произнести всю фразу. И смысл этой фразы постоянно проскальзывал в книге; стоило прочесть лишь страницу, как в сознании начали возникать его отголоски: эти люди исчезли, их унес ветер.
    Скорее всего, роман Маргарет имел бы успех даже если б она назвала его просто "История". Но немыслимому успеху, который пришелся на долю книги, она, вероятно, больше обязана блестящему названию, чем какой-нибудь другой отдельно взятой причине. Доусон использовал эти слова в несколько ином смысле, чем Маргарет. Поэт подразумевал, что он позволил ветру унести себя; Маргарет, конечно, употребила слово "унесенные", имея в виду "насильно оторванные". Фраза эта встречается в тексте романа на странице 397 американского издания, где Скарлетт с трудом пробирается по дороге домой из Атланты и спрашивает себя: "Сохранилась ли Тара? Или Тару унесло ветром, который пронесся над Джорджией?" Добавила ли Маргарет эту вставку после того как выбрала заглавие? Она не говорила об этом, и мы этого никогда не узнаем.

Перед тем как приступить к редактированию и изданию, Маргарет хотела знать мнение своего брата и отца. Первым прочел рукопись Стивенс с точки зрения своих профессиональных знаний в экономической истории Юга. Он нашел, что сестра исторически достоверна в трактовке торговли и финансов и добавил: "Это очень компетентное произведение. Я горжусь им". От Митчелла Митчелл этого было достаточно. Их отец выразился более эмоционально: он казал, что роман - гениальное произведение. Его беспокоило только, что потомки семейств, разбогатевших в эпоху Реконструкции, могут оскорбиться. Он просто стонал, когда читал как охарактеризовала Маргарет одно из семейств в своей книге, и сказал, что в Атланте есть клан, члены которого публично возмутятся таким изображением. Но Маргарет и Стивенс считали, что ничего подобного не случится, и они оказались правы. Что касается истории вообще, мистер Митчелл отметил необычайную точность Маргарет.
    Но это не удовлетворило автора; она страшилась быть пойманной на исторической ошибке, больше чем боялась критики сюжета и стиля. Ничего не оставалось делать как только опять идти в библиотеку Атланты и проверять с точки зрения места и времени бесчисленные данные в романе, которые могли быть исторически подтверждены. Маргарет уверяла, что после проверки в библиотеке она могла процитировать по меньшей мере четыре авторитетных источника в связи с каждым невымышленным событием в книге. Это кажется чрезмерным; ей не нужно было преувеличивать, описывая, к примеру, свою кропотливую работу в связи с военными событиями. Пока она не свалилась от изнеможения, Маргарет составила почасовой график каждого события, происходившего в Атланте и ее окрестностях в последние двадцать четыре часа кампании Шермана. В самом деле, она соорудила, по меньшей мере, каркас книги, которая могла быть названа "День, когда пала Атланта", но это нужно было лишь на тот случай, если кому-нибудь вздумается усомниться в ее точности - никто и не подумал. Насколько можно судить, в романе нет ни малейшего искажения фактов. Это служит свидетельством ее честности и учености, но для среднего читателя небольшие ошибки в исторической части повествования не имели бы значения. Характеры и драма делали книгу притягательной для всех.
    Хотя она обладала талантом и внутренней дисциплиной в большей степени, чем многие другие писатели, Маргарет, подобно самым слабым из них была склонна недооценивать время, необходимое для доработки, 10 сентября она писала Лоис Коул, что доработка будет, вероятно, окончена в начале осени. Мисс Коул была полна энтузиазма, но, возможно, в глубине души сомневалась в этом. Нужно было еще многое уладить; например, как и для всех великих романов, для Маргарет имена имели особое значение; в основном, это были "просто имена, присущие героям", как она выражалась, но некоторые из них не звучали как следовало. Она изменила аристократическую девичью фамилию Эллин О'Хара с Д'Антиньяк на Робийяр - исправила по наитию. Она работала над данным второй героине именем Мелани, примеряла вместо него имя Пермелиа; оно не подходило, звучало слегка комично. Она попробовала "Мелизанда". Это было получше, но слишком роскошное, царственное. Затем напряжение спало: ну конечно, Мелани было в самый раз. Пусть останется, с ударением на первом слоге. Теперь она стала биться над проблемой имени первой героини. Пэнси О'Хара звучало хорошо, и в "Макмиллан" оно нравилось. Но что-то в нем было не то. Она попробовала "Сторм": Сторм О'Хара. Неплохо, но у него был ореол условной литературщины. А Робин? Хорошо, но отдает сорванцом, а здесь не о сорванце речь. Келлс? Ирландское, но незнакомое. Может Энджел? Те же претензии, что и к Сторм. Маргарет оставила эту проблему где-то "на задворках сознания" и однажды, в конце сентября, взяла карандаш и сделала свою героиню Скарлетт. Это имя стало одним из самых удивительных и незабываемых в художественной литературе. Единодушная реакция в издательстве "Макмиллан" выразилась так:   "Трижды Ура Скарлетт О'Хара!". (…)
    Имена героев были не единственной проблемой такого рода: Маргарет все еще не могла найти название книги. Хотя издатели приняли название "Другой день", она продолжала предлагать варианты. Среди них были такие:
        "Неси тяжелый груз";
        "Жернова";
        "За борт";
        "Ай-яй-яй! Черная овца";
        "Немыслимая слепота";
        "Не в нашем созвездии";
        "Трубы пропели точно".
    Последнее название было взято из стихотворения о Гражданской войне: "Наши трубы пропели точно, ночной туман опустился. Звезды-часовые вышли сторожить на небо, а тысячи полегли в изнеможении на землю: уставшие - уснуть, а раненые - умереть". Это было, по-своему, неплохо, но Маргарет не была уверена, что "Трубы пропели точно" было то, что нужно. Тем не менее, она не оставляла надежды найти ответ в какой-нибудь другой цитате и подсознательно оставалась все время начеку. Стивенс предложил свою помощь, рассмешив Маргарет,- "Пикколо в сумерках", хотя она заметила, что лучше уж предложенное им "Дома среди развалин". Поиски окончились в последнюю неделю октября, когда Маргарет взяла антологию английской поэзии и взглянула на любимое стихотворение Эрнста Доусона "Non sum qualis Eram Bonae sub regno Cynarae". Свое название Доусон позаимствовал из оды Горация, в переводе оно означает "Я не тот, кем был в дни добрые, Цинара". Оно было наилучшим творением романтика, чья короткая и, в основном, неудачная жизнь, окончилась в 1900 году смертью от туберкулеза. С тех пор поколения молодых людей испытывали леденящее чувство, когда впервые читали начальные строки Доусона:
    "Прошлой ночью, ах, минувшей ночью, меж губ ее и моих твоя упала тень, Цинара!…" И завершение каждой строфы: "Я верен был тебе, Цинара! на свой лишь лад". Но теперь внимание Маргарет привлекли строки: "Я многое позабыл, Цинара, унесенные ветром, разлетелись розы, закружились в буйном хороводе..."
    "Унесенные ветром" - вот слова, что она так долго искала. Они вошли в число тех названий, которые каким-то волшебным образом преображают книгу. Хотя Маргарет не стала тут же подробно анализировать ее, фраза Доусона была идеальным названием по многим причинам. Прежде всего, она хорошо звучала: здесь перекликались "gone" и "wind" и первые звуки второго и последнего слов; "with" и "wind" добавляли удачно рифмующееся созвучие короткого "i". Первое слово начиналось с задненебной согласной, что обеспечивало основательный фундамент, на котором можно было легко произнести всю фразу. И смысл этой фразы постоянно проскальзывал в книге; стоило прочесть лишь страницу, как в сознании начали возникать его отголоски: эти люди исчезли, их унес ветер.
    Скорее всего, роман Маргарет имел бы успех даже если б она назвала его просто "История". Но немыслимому успеху, который пришелся на долю книги, она, вероятно, больше обязана блестящему названию, чем какой-нибудь другой отдельно взятой причине. Доусон использовал эти слова в несколько ином смысле, чем Маргарет. Поэт подразумевал, что он позволил ветру унести себя; Маргарет, конечно, употребила слово "унесенные", имея в виду "насильно оторванные". Фраза эта встречается в тексте романа на странице 397 американского издания, где Скарлетт с трудом пробирается по дороге домой из Атланты и спрашивает себя: "Сохранилась ли Тара? Или Тару унесло ветром, который пронесся над Джорджией?" Добавила ли Маргарет эту вставку после того как выбрала заглавие? Она не говорила об этом, и мы этого никогда не узнаем.

Дитя мое, это очень плохо для женщины — познать самое страшное, потому что тогда она перестает вообще чего бы то ни было бояться. А это скверно, когда у женщины нет страха в душе. <…> да, да, пятьдесят лет минуло с тех пор, но с той минуты я уже никогда не боялась никого и ничего, потому что самое страшное, что могло случиться со мной, уже случилось. И то, что я больше никогда не знала страха, принесло мне в жизни много бед. Бог предназначил женщине быть скромным, боязливым существом, а если женщина ничего не боится, в этом есть что-то противное природе… Нужно сохранить в себе способность чего-то бояться, Скарлетт… так же, как способность любить…

верь в себя, будь собой, живи в согласии с собой
помни кто ты, не забывай тех, благодаря кому ты это ты

Rhett Butler